Фальк о Сутине.
Сутин. Мое отношение к Сутину сложилось таким же путем, как и к Утрилло. Вначале я не знал его, когда ходил по магазинам картин, то видел там малопривлекательные вещи его, он меня не заинтересовал. Сутин совершенно непередаваем в репродукции — он весь на цвете и здесь о нем не могут иметь никакого понятия.
Мое настоящее знакомство с творчеством Сутина началось так. У окна художественного магазина собралась кучка народа, все возбужденные, жестикулируют. Там я увидел и пожилых длинноволосых художников. Подошел. В большой витрине, занимая ее почти всю, висел натюрморт — «Мясная туша». Я поглядел и обомлел — так она была хороша силой реального цвета. Я спросил: «Кто это?» И длинноволосый, с каким-то даже раздражением, мол, разве не знаете, это ведь Сутин! А тут же стоявший, как оказалось, собиратель, признался: «А я уж было собирался продать моего Сутина. Вот дурак. Его надо покупать для Лувра!»
С тех пор я постарался побольше увидеть вещей Сутина и познакомиться с ним. У него так: пишет он, к примеру, 20 вещей, из них 10 — скверных, 3 — посредственных, 2 — прекрасных. Последние годы перед войной он не мог писать — не из-за личных житейских обстоятельств, а просто потому, что он, как чуткий художник, инстинктивно чувствовал мировую катастрофу, задыхался в предгрозовой атмосфере.
Сам он большой чудак, странный. Большого роста, колоссальный, толстый нос, большой рот, низкий лоб и чудесные глаза. Красивые, горячие, человеческие. Когда я увидел эти глаза, мне стало понятно, что он так пишет. Путь его творчества: ранние вещи под сильным влиянием Ван Гога — бурный, извергательный прием, форма сдвинутая, все рвалось изнутри. Из ранних его вещей очень интересны его цветы. Последнее увлечение его — Коро, стремление к тихому искусству.
Интересно мнение Коровина о Сутине. Когда я первый раз пришел к нему, он стал спрашивать меня — кто же из художников мне нравится. «Вот, не правда ли, какие молодцы, какие замечательные художники Альбер Бенар, Манжан»… и называет несколько светских, блестящих художников типа К. Маковского, фальшивых и преуспевающих в буржуазных кругах. Я был ошарашен. «Что вы, Константин Алексеевич, да разве они уж так хороши?» — «Ну да признавайтесь прямо. Они ведь вам нравятся?» Я в полном недоумении. «Неужели Вам они тоже нравятся?»— «Ага, ну, я вижу ты молодец! Кто же тебе нравится?» — «Утрилло».— «А какой — новенький, яркий, или «темненький», старый?» Услышав мой ответ, что мне нравится больше темненький, он перестал меня провоцировать. Я назвал ему Боннара, Вюйара. «А что же ты не называешь самого лучшего, такого, что может с лучшими стариками тягаться: с Моне, Сезанном, Ренуаром — Сутина?» Признаюсь, такого признания я не ждал от старика Коровина. «Что ты смотришь так? Да, да, если назвать 5 — 6 лучших художников мира, то среди них непременно будет Сутин».
Жил он очень замкнуто. Часто менял квартиры. Раньше, когда он был беден, его часто выгоняли из квартиры, так как он не мог заплатить, а потом у него вошло в привычку — переезжать. Обычно в Париже художники живут в мастерских. Комната с одним окном, антресоли для постели, печка, которая топится углем или антрацитом. У Сутина последняя квартира состояла из мастерской и пяти комнат. Однажды я зашел к нему около 12-ти часов дня. Дверь незаперта. В первой комнате открытый чемодан на полу и куча грязного белья в нем и около него. Во второй — прекрасный старинный стол черного дерева, три жестянки из-под консервов на нем и на полу. В третьей комнате роскошная кровать с грязным-прегрязным кружевным бельем. На ней спит Сутин под атласным рваным одеялом небесно-голубого цвета. Больше ничего из вещей. На полу возле кровати разостлана газета и на ней его костюмы. В мастерской ужасный хаос, этюдник грязный, всюду всякий хлам. Один красивый стул для портретов и ширма, на которую накалывались обои для фона. Вместе мы привели в порядок его палитру, убрались. Он растрогался, проводил меня домой и дорогой чудесно говорил о Рембрандте. Об искусстве — он говорил с немногими, никогда — с посторонними и при них. Важно не что говорят, а кто говорит. Чувствовалось, что то, что он говорит, самое для него нужное, его реальность, его любовь. Ценны не самые «умные» слова, а самые нужные. От него я слышал эти самые нужные слова.
/… /Мне кажется, что он очень одинокий и редко кому раскрывается. Друзей у него мало, и он им не верит. Некоторым дружба с Сутиным интересна по многим причинам: знаменитость, очень непрактичный„ рассеянный. Пригласят его погостить, он и там пишет, а потом кое-что позабудет, оставит какие-нибудь этюды. А вещи Сутина даже во время кризиса в цене не падали (Сутин — 100 тысяч франков, Пикассо — 20).