Пристань «тихих бубновых валетов» в «Доме Перцова». Ангелина Щекин-Кротова
Публикация Юлии Диденко

В знаменитом Доме Перцова Фальк получил мастерскую по возвращении из Парижа. В трудный год — 1937-й — вернулся он на родину. Счастье, что ему удалось получить мастерскую в то время, когда многие художники писали в кухнях коммунальных квартир или в подвалах. Фальк поселился на чердаке замечательного Дома Перцова (*1), стоявшего на углу Курсового переулка и Соймоновского проезда. Здесь существовало «государство в государстве» — целое крыло художественных мастерских на четвертом этаже. Там жили и два давних товарища Фалька: А.В. Куприн (*2) и В.В. Рождественский (*3) — они-то и помогли Фальку, соратнику по объединению «Бубновый валет», занять помещение, в котором домоуправление решило устроить общежитие для уборщиц Военной академии имени Фрунзе. Но главным борцом за право Фалька владеть этим чердаком был летчик А.Б. Юмашев (*4) — один из знаменитых «сталинских соколов», перелетевших через Северный полюс в Америку. (Юмашев познакомился с Фальком в советском посольстве в Париже в 1936 году и стал не только почитателем его творчества, но и другом. Он способствовал открытию персональной выставки Фалька в Советском Союзе в 1939 году, и его решительная краткая речь на обсуждении этой выставки в ЦДРИ повернула ход разговора в благоприятное для художника русло.) А тут еще счастливое стечение обстоятельств: известный в то время художник П.П. Соколов-Скаля оставил этот чердак, получив новую мастерскую на Верхней Масловке, где жили в основном советские художники среднего поколения.
Художники — соседи бывших «Бубновых валетов», узнав об идее домоуправления, присоединились к просьбе Куприна и Рождественского.
А пока длилась обычная бюрократическая канитель, Юмашев пригласил бесприютного (*5) Фалька поехать с ним в Крым и Среднюю Азию, где Андрей Борисович должен был в клубах и других учреждениях культуры читать лекции о своем перелете. Юмашев был самодеятельным художником, и его очень привлекала перспектива писать рядом с опытным мастером.
Фальк вернулся в Москву в 1938 году. К этому времени пришли из Парижа ящики с его картинами, и можно было уже начинать налаживать свой быт (*6). Главное — в новой мастерской было много места, чтобы расставить вдоль стен картины, разложить папки с рисунками. Комендант дома презентовал какую-то списанную мебель, кое-что дали друзья. Фальк был очень неприхотлив в быту. Его радовал красивый вид из окна мастерской на Москву-реку и Кремль вдали, который описан еще Буниным в рассказе «Чистый понедельник» из цикла «Тенистые аллеи» — героиня этого рассказа как раз жила в Доме Перцова. Вестибюль сохранил свой дореволюционный вид: справа — огромное, от пола до потолка, зеркало, слева — резная вешалка черного дерева. Широкая удобная лестница приводила к дверям квартир и освещалась днем через огромные окна из цветного стекла (пострадавшие от бомбардировки, они после войны были частично заменены простыми стеклами).
На массивных дверях четвертого этажа висела картонка с надписью: «Студии». Дверь вела в длинный коридор, налево шли двери в мастерские, направо — большие окна, открывавшие вид во двор, на извилистые переулки разноэтажных зданий и одноглавую церковь Ильи Обыденного с колокольней (*7). Из-за первой двери с дощечкой, на которой значилось: «Куприн А.В.», часто доносились тягучие звуки органа. Александр Васильевич собственноручно собрал инструмент из разбитых частей. Он любил играть Баха, Бакстехуде и сам сочинял музыку в подобном стиле. Иногда из-за дверей слышались рапсодии Листа или вальсы Шопена. Это к Куприным приходил художник Витя Апфельбаум (*8), друг их покойного сына.
Мастерская была тесно заставлена: у одной стены —. орган, у другой — рояль, всюду шкафы, шкафчики, на которых громоздилась утварь, пригодная для натюрмортов. В кувшинах, вазах, кружках стояло множество букетов из сухих трав, причудливых веток. Куприн не только делал искусственные цветы для своих натюрмортов, но и снабжал ими своих товарищей. Их можно увидеть в картинах Машкова, Кончаловского, Фалька и многих других.

Фальк очень был дружен с Куприным и его первой женой Анастасией Трофимовной.
До революции Фальк и его первая жена, Елизавета Сергеевна Потехина (*9), часто снимали с Куприными одну квартиру в Москве (*10). Анастасия Трофимовна была очень доброй женщиной, верной подругой своему несколько капризному мужу и в молодости работала в какой-то конторе, чтобы материально поддержать семью. В то время, когда я стала жить в Доме Перцова в мастерской Фалька, у Куприных часто собирались по вечерам гости вокруг большого стола. Куприны всегда питались очень скромно: оладушки с вареньем из тыквы с клюквой были основным блюдом для гостей. Фальк бывал у Куприных запросто, у них всегда находились темы для разговоров о днях минувших и сегодняшних. Навещала Куприных иногда и Елизавета Сергеевна, но к Фальку на чердак она не поднималась, чтобы не встретиться со мною (хотя я была уже четвертой женой, она не хотела видеть меня, как и моих предшественниц). На общих сборах у Куприных я не бывала. Они очень хорошо относились ко мне, но не хотели «изменять» Елизавете Сергеевне. Я часто и подолгу болела, и Куприны помогали Роберту Рафаиловичу в его хозяйстве: то Анастасия Трофимовна оладушки испечет, то Александр Васильевич принесет мне интересную книжку, когда я лежу больная в постели, а Фальк занят до позднего вечера в театре, то почитает мне вслух что-нибудь интересное о молодом Фальке из своих дневников.
Помню, как Куприны рекомендовали мне прочесть мучительные дневники жены Достоевского и внушали при этом, что вот так и необходимо вести себя подруге художника.
Помню также, как Александр Васильевич осенью 1948 года пришел и тихонько от Фалька сунул мне 1500 рублей, прошептав: «Не беспокойтесь, мы обойдемся, а вам сейчас туго придется». Это было уже после печально известного Постановления ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград», которое сказалось и на творческой судьбе Фалька. Театры, которые давали художнику возможность заработка, должны были порвать с ним заключенные ранее контракты. Ни один музей не осмеливался сделать у него закупку. Куприн ни разу не напомнил мне о долге, и я его вернула много позже, получив гонорар за учебник на немецком языке по технологии машиностроения.
Когда Фальк лежал в больнице, я после работы в институте ездила ухаживать за ним, возвращалась домой поздно, изнемогая от усталости. Дверь в коридор мастерской Куприна оставалась всегда открытой, и, как бы поздно ни было, супруги, услышав мои шаги, приглашали зайти, расспрашивали о здоровье мужа и обязательно заставляли меня поесть и выпить чаю.
Фалька с Куприным связывало многое, в том числе и любовь к музыке. Роберт Рафаилович в последние годы увлекся Прокофьевым и Шостаковичем. Куприн же совершенно не воспринимал современную музыку. Когда началась травля композиторов, к Фальку, а затем и к Куприну (в художественных кругах было известно, что они меломаны) заявился корреспондент и склонял их выступить с порицанием творчества Прокофьева и Шостаковича. Фальк вступился за композиторов, а Куприн, напротив, принял официальную точку зрения. Фальк отправился к Куприну и постарался доказать ему, что они, независимо от личных вкусов, должны быть по одну сторону баррикады, что позиция Куприна в этом случае поддерживает в искусстве таких, как Александр Герасимов (*11) и его клика. Куприн сначала спорил, а потом раскаялся почти до слез, позвонил в редакцию и попросил снять свои высказывания. Куприн был верующим человеком и посещал храм. В церкви Ильи Обыденного был прекрасный хор, и Фальк в дни великих праздников непременно сопровождал Куприна в церковь.
В том же коридоре жили и Рождественские: Василий Васильевич и Наталия Ивановна. В то время как А.Т. Куприна была всецело занята домашним хозяйством, Н.И. Рождественская активно работала в фольклорной секции Союза писателей. Она собирала песни и стихи северных народов. Архив, вероятнее всего, погиб после ее смерти. Я узнала супругов, когда они были пожилыми, но оставались высокими, стройными, сильными до последних лет своей жизни. Их мастерская состояла из одной комнаты, в которой хранились не только картины и рисунки Василия Васильевича, но и рукописи Наталии Ивановны. Высокие антресоли были забиты работами и папками, туда же был водружен рояль, на котором в молодости, окончив московскую консерваторию, играла Наталия Ивановна. Василий Васильевич, один из основных деятелей «Бубнового валета», умер на несколько лет раньше жены.
Василий Васильевич много писал на севере: пейзажи с деревенскими избами, старыми кладбищами, храмами… До севера, в который Рождественские были влюблены, в 20 — 30-е годы они странствовали по Средней Азии. В последние годы — 40 — 50-е — они не покидали Подмосковье, жили в глубинке, в деревнях.
Я помню, как мы с Фальком были на последней выставке картин художника Рождественского на Кузнецком Мосту, и Фальк сказал мне: «Какой чистый и серьезный художник Василий Васильевич». Рождественский и Фальк называли друг друга на «ты», но такой нежной дружбы, как у Фалька с Куприным, у них не было. Наоборот, они часто спорили. Фальк иногда заходил к Рождественским, тот показывал ему свои натюрморты и пейзажи, которые он писал из окна. Но я не помню, чтобы Василий Васильевич заходил к нам смотреть работы Фалька, хотя он любил пожурить мужа за его «урбанизм» и «французистость», призывая его обратиться «лицом к русской глубинке». Спорили они и о музыке: «Ваш Рихтер (*12) (подразумевалась тут и я) в подметки не годится Софроницкому (*13), неврастеник, немец. А Софроницкий истинный русский музыкант». Фальк тоже любил Софроницкого, но предпочитал Рихтера и яростно бросался на его защиту. Споры их были шумными, но дружба от этого не кончалась.
Рождественский был очень замкнутым человеком, он никогда ни к кому не подлаживался, резал правду-матку в глаза. После смерти Василия Васильевича вышла книга его воспоминаний (*14), и я была очень удивлена, не найдя там ни слова о «Бубновом валете». Самый активный период деятельности объединения пришелся на годы Первой мировой войны, вплоть до 17-го. Эта война оставила в биографии Рождественского печальный след: он три года провел в окопах, поэтому не любил вспоминать об этом времени.
Хочется рассказать о необыкновенной любви Рождественского к животным. У него жили коты, которых Василий Васильевич воспитывал «гуманитарно» — запрещал ловить мышей, на природу супруги их увозили в сумках. Кормили они и голубей, и других птиц. У Наталии Ивановны сложилась удивительная дружба с вороной: как только Рождественская выходила из дому, ворона тут же откуда-то прилетала. А когда Наталия Ивановна ехала в Дом писателей, ворона сопровождала ее, заглядывая в окна троллейбуса, а потом от Никитских Ворот летела до Дома писателей и, сев на дерево, ждала Наталию Ивановну, чтобы также проводить ее домой.
Троицу — Фалька, Куприна, Рождественского — я окрестила «тихими бубновыми валетами». А «громкие» — это Кончаловский, Машков и Лентулов. Изредка мне приходилось бывать в гостях у Кончаловских и у Лентуловых, а после смерти Ильи Ивановича Машкова я однажды посетила его вдову, Марию Ивановну. Повела меня к ней Н.И. Рождественская, чтобы посоветоваться, как умно распоряжаться наследием. Мария Ивановна Машкова подавила меня своим умом, практичностью и… презрением ко мне. С сожалением глядя на меня, она сказала: «Что это за бубновая дама — больно хлипкая. Впрочем, Фальк много начудил в своей жизни».
Я опишу празднование одного дня рождения Петра Петровича Кончаловского. Праздник по поводу какой-то круглой даты длился три вечера. Мы с Фальком попали на третий вечер, где престижных гостей было мало. Из комитета культуры была искусствовед Соколова и кто-то из чиновников не самого высокого ранга. Из художников запомнились Иогансон и Дейнека. Меня посадили рядом с Дейнекой, он усердно подливал себе в бокал вина, а меня спрашивал: «Ваша нация водку пьет?» — и презрительно хмыкал, когда я отвечала, что вообще ничего не пью. Дамой Фалька была Анна Ивановна Трояновская (*15), и сидели они в конце стола. После первых застольных тостов публика несколько разогрелась, расслабилась, Иогансон вышел из-за стола и стал смотреть книги, лежавшие на рояле. Увидев монографию о Сезанне, он торжествующе поднял ее над головой и воскликнул: «Ага, не хотите расстаться со своими кумирами французишками!» Ольга Васильевна, жена Кончаловского (*16), замахала руками и стала говорить: «Мы русские, мы русские, мы суриковцы!» Фальк встал и тоже вышел из-за стола. Мне показалось, что Кончаловскому это было неприятно, и тут Соколова вскочила и сказала: «Петр Петрович — великий русский художник, он давно плюнул на Сезанна, переплюнул его и забыл о всяких французах». Петр Петрович залился краской, набычился и словно не заметил протянутого ему Соколовой бокала вина. Дейнека заметил: «Сезанн в цвете кое-что понимал, а рисунка-то никакого». «Что Вы понимаете в Сезанне? — возмутился Фальк. — Вы плакатист, и больше ничего». И тут я, последняя спица в колесе этого общества, вскочила и, протянув через стол бокал с вином Петру Петровичу, сказала: «Петр Петрович, Вы замечательный художник, и Вам никого не следует оплевывать, чтобы чувствовать себя художником». Петр Петрович широко улыбнулся и протянул мне через стол свою мощную руку. Наступило общее замешательство. Кончаловский взял висевшую за его спиной гитару и запел по-испански. Больше меня к Кончаловским не приглашали.
А до этого случая я была у Кончаловских на даче в 1939 году, когда мы с Фальком гостили у А.И. Трояновской, которая после смерти отца не то продала, не то подарила Петру Петровичу дачу, оставив себе бывший домик садовника. Ольга Васильевна стала показывать развешенные на стенах комнаты натюрморты, очень броские, яркие, и спросила меня: «Какой из них самый гениальный?» Я показала на маленький скромный натюрморт с убитыми птицами, но оказалось, что это живопись сына Миши (*17). Ольга Васильевна снисходительно сказала: «Вкус у Вас не очень развит, впрочем, Миша тоже добьется признания, а я, дочь Сурикова, с детства привыкла жить среди гениальной живописи».
Когда наш дом подвергся массовому выселению, труднее всего расстаться с мастерскими было вдовам «Бубновых валетов». Особенно долго сопротивлялись Наталия Ивановна Рождественская и вторая жена Куприна — Татьяна Сергеевна Анисимова. Наталия Ивановна, уже согласившись переехать в предоставленную ей квартиру, умерла — не выдержало сердце. Она долго боролась за существование наших мастерских и за то, чтобы невежественное домоуправление не осуществило дикой мечты районного начальства — придать дому, архитектурному памятнику московского модерна, шаблонный вид советского здания, сровняв фигурную крышу и сбив майолики на кирпичных стенах.
Примечания
*1. О Доме Перцова смл Перцев Д.Г. Дом Перцова: архитектура и жизнь Л Русское искусство. 2005. № 1. С. 32 — 39.
*2. Куприн Александр Васильевич (1880 — 1960). С Фальком его связывала давняя дружба, начавшаяся со времен учебы в Московском училище живописи, ваяния и зодчества.
*3. Рождественский Василий Васильевич (1884 — 1963). Возможно, именно он первым из трех друзей получил студию в Доме Перцова.
*4. Юмашев Андрей Борисович (1902 — 1988), летчик-испытатель, Герой Советского Союза (1937), генерал-майор авиации (1943).
*5. До командировки в Париж мастерская Фалька находилась во ВХУТЕМАСовском доме по адресу: ул. Мясницкая, д. 21, кв. 36. В этой квартире осталась жить третья жена Фалька, Р.В. Идельсон, вышедшая замуж за художника А.А. Лабаса.
*6. Мастерская Фалька в Доме Перцова подробно описана Ангелиной Васильевной в следующих изданиях: 1Цекин-Кротова А.В. Становление художника // Новый мир. 1983. № 10. С. 207 — 227; Фальк Р.Р. Беседы об искусстве. Письма. Воспоминания о художнике. Составление и примечания А.В. Щекин-Кротовой. М., 1981; Щекин-Кротова А.В. Люди и образы. Биографии и легенды. Из цикла «Модели Фалька» Л Панорама искусств. Вып. 8. М., 1985. С. 194-227.
*7. Эту церковь Фальк изобразил на своей картине 1912 года — «Церковь в Обыденском (в лиловом) •, хранящейся в собрании Государственной Третьяковской галереи.
*8. Апфельбаум Виктор Юльевич (1916—1963).
*9. Потехина Елизавета Сергеевна (1883 — 1963), художница, мать Валерия Фалька.
*10. Действительно, в каталоге выставки художников общества «Бубновый валет» (М., 1914) у Фалька и Куприна указан один и тот же адрес Москва, Долгоруковская, Тихвинский пер., д. 11, кв. 34. Этот же адрес фигурирует
у всех трех «тихих бубновых валетов» (Фалька, Куприна, Рождественского)
в каталоге «Весенняя выставка картин» (Одесса, 1914. С. 36-37).
*11. Герасимов Александр Михайлович (1881 — 1963), живописец, «воинствующий реалист» (по определению современной ему художественной критики).
Будучи первым президентом возрожденной в 1947 году Академии художеств, являлся приверженцем академической доктрины и противником художественных течений, «враждебных» т. н. социалистическому реализму.
*12. Рихтер Святослав Теофилович (1915 — 1997), дружил с Фальком и брал у него уроки живописи. «С 1942 года я бывал в доме Фалька. [Здесь Святослав Теофилович ошибается; как вспоминает Щекин-Кротова, Рихтер стал приходить в мастерскую Фалька после войны; с 1941 по 1943 год Фальк с женой был в эвакуации в Самарканде.] Вспоминается прохладное ателье-мансарда Роберта Рафаиловича в доме с «павлинами» на набережной с видом на Кремль и Москву-реку. Помню его советы, спокойно-мудрые — никуда не спешить, откладывать все впрок» (Цит, по: Музыкант и его жизнь в искусстве. Выставка портретов. Каталог. М., 1978, комментарий к работе № 1).
*13. Софроницкий Владимир Владимирович (1901 — 1961), пианист, педагог.
*14. Василий Васильевич Рождественский. Записки художника. М., 1963.
*15. Трояновская Анна Ивановна (1885 — 1977), художница, знакомая С.Т, Рихтера, дочь доктора известного московского собирателя Ивана Ивановича Трояновского. С Фальком дружила с юности, со времен обучения в МУЖВЗ.
*16. Кончаловская Ольга Васильевна (1878 — 1958), жена П.П. Кончаловского, дочь В.И. Сурикова.
* 17. Кончаловский Михаил Петрович (1906-2000), художник, сын П.П. Кончаловского.
Источник: «Русское искусство», № II/2005, стр. 129-137

Read more about test21-12 comments need https://justdomyhomework.com/ help